- Мам! А лошадкам там не холодно? – сын смотрел в окно, в морозную синеву ночи. - Не знаю, наверное, нет, они не мерзнут, как люди… Малыш недоверчиво посмотрел на меня, вздохнул и направился в спальню. Я осталась на кухне убирать остатки позднего ужина и задумалась… И вот, что мне увиделось… Звезды смотрели с неба яркие и холодные. Стихло. Ветер уснул среди веточек осин, растущих за конюшней. Незаметно в щели и проходы стал проникать холод морозной январской ночи. Сено в углу пахло теплом и летом. Гнедая лошадка терпеливо перебирала губами крупные стебельки. Больше всего ей нравилось выбирать тонкие, нежные, сухие травинки. У них был особый приятный и сладкий вкус. Если постепенно разгребать губами сено, образовывалось что-то вроде гнездышка или воронки. От теплого дыхания трава согревалась и аромат усиливался. Ляльке не было холодно. Совсем недавно она наелась сытной овсяной каши, и теперь приятное тепло разливалось по всему телу, навевая сладкие воспоминания и мечты. Она думала о весне. Уже не молодая лошадь, Лялька много разного повидала в своей жизни,но всегда любила весну, сочную траву и свежий теплый ветер... За стеной шумно вздохнула рыжая длинноногая кобылка.Лялька не жаловала соседок. Жизнь научила ее бороться за место под солнцем. В стене дыра-окошечко, укусить не получится, так хоть напугать. - А ну, отойди! – она прижала уши и качнула головой в сторону рыжей. Рыжая лошадка отступила и опустила голову. Она была младше и добрее. Ей не хотелось никого пугать, лишь бы ее не трогали. Все лучшее и вкусное забирали старшие. Да, и пусть…Попона съехала, было неудобно стоять, вот она и вздохнула. Что же в этом плохого? Грезке было грустно, хотелось тепла и солнца. Но солнце будет только утром, а тепло - бог знает, когда… Она снова вздохнула и переступила с ноги на ногу, лениво пожевывая сено. Вдруг за спиной у Ляли, за перегородкой, вскинула голову и насторожила уши вороная кобыла. Она была самая чуткая, всегда первой слышала любой шорох. В деревне залаяли собаки. Ханди не любила собак. Шумные, суетливые, непонятные, собаки раздражали ее и мешали сосредоточиться. А сосредоточиться Ханди всегда было крайне сложно. Мысли проносились в голове с огромной скоростью, часто она даже не успевала додумать их до конца. Собаки смолкли. За конюшней тихо похрустывал снег. Кто-то шел, легко ступая по замерзшим сугробам. Это был не человек и не собака и вообще никакой не зверь. Людей Ханди слышала еще издалека. Их шаги всегда тяжелые и грузные. Может кошка? Слишком медленно для кошки. Существо приближалось к конюшне. Мысли неслись с бешеной скоростью. Кто… что… куда … А надо ли?… Может обойдется?… бежать?… Ханди громко вдохнула воздух. Рядом насторожилась Ляля. - Хе-хе-хе… Уже учуяла… - хрипловатый немолодой голос напомнил шелест осенней листвы под ногами. Это был и не человек и не зверь. Он не зашел, а как бы проник в стойло. Ханди узнала его. Он был невысок – меньше собаки, но больше кошки. Он уже приходил. Обычно Ханди подолгу волновалась, не унималась и теперь. Мысли шумели в голове и мешали. Уши ловили звуки то впереди, то сзади, то справа, то слева. - …А не признала…хе-хе. Тише, тише… - словно камыш прошелестел. Он не прикасался, а будто ветерок, гладил гриву и грудь и шею. Стало спокойнее. Ханди переступила чуть в сторону – пусть пройдет. Существо кряхтя перелезло через ворох сена, присело возле передних ног. Он принюхался, покачал головой, и снова, словно ветерок подул прямо в ноздри… Лошадка совершенно успокоилась, опустила голову в воронку сена. Он так еще какое-то время сидел молча, а Ханди боялась неосторожно ступить, чтобы не повредить этому странному существу. Мысли улеглись и потекли медленно. Она размышляла о вкусах трав и о том, почему люди ничего в них не понимают. И зачем в сене так много одной травы и так мало других. Ей вспоминались летние вкусы полыни, клевера и овсяницы. Она думала, а он…, он, видно, слушал ее мысли. Потом поднялся и стал что-то искать среди сухой травы. - На вот, попробуй-ка – сказал он, пролезая под перегородкой Лялиного стойла, и оставил для Ханди поверх сена пучок душистой травы. Лялька даже ухом не повела на шорох и возню под перегородкой. Пролезает – значит ему надо. Она уже много таких видела. Они не вредят… Существо отдышалось, отряхнулось, пристроилось возле передних ног. Легкий теплый ветерок стал оглаживать Ляле гриву и шею. Ляля не волновалась. Он не мешал ей, не собирался съесть ее сено, а значит все нормально. Годы берут свое, и на мороз у нее всегда ломило колени. Он согрел ее ноги. Ляля совсем расслабилась и уже подумывала прилечь подремать. Он шепнул ей на ухо: - Спи, я посторожу. Есть больше не хотелось. Веки отяжелели, Ляля шумно опустилась на подстилку и задремала. Молодая рыжая кобылка обрадовалась своему другу, когда он пролез к ней. Как хорошо, что он пришел именно сейчас, в такой холод! Он приходил больше всего к ней, рассказывал разные истории и заплетал косички в гриве. Он согревал ее ноги и щекотал травинками нос. Он нравился ей, а она ему. Раньше она таких не встречала, он добрый. В конюшне было тихо. Мерно жевала сено Ханди, дремала Ляля. А у Грезки цвело лето, шумели травы, пели птицы. Его голос то журчал родником, то пел ветром в верхушках сосен, то звенел знойными цикадами. Лошадка замечталась и не заметила, как задремала. Он вышел под навес перед конюшней, присел, глядя на луну, яркую, в морозном круге. Звезды поблекли. Он достал трубку и закурил. Как-то странно он курил – без огня. Из трубки потянулся синий дымок, окутывая и конюшню, и лошадей синим туманом. Воздух наполнялся ароматом цветов июля. Лошади спали. Грезка легла, а Ханди спала стоя, прикрыв глаза и отвесив губу. Им снились хорошие сны, легкие, будто облака, бегущие в небе. Он поежился, спрятал трубку, зашел к Ляле в стойло. Отыскав самую большую кучу соломы, он залез в нее и тоже задремал, свернувшись, словно кошка. А когда небо на востоке посерело, и погасли звезды, проснулся ветерок, что спал в веточках осин. Он развеял волшебный синий дымок вокруг конюшни и пощекотал за шиворотом у Ляли. Лошадь вздохнула, поднялась. Просыпался день. Ночной гость потянулся в соломе, неохотно стал выбираться. Ему было пора уходить. Он погладил Лялю по щеке, вышел, и… силуэт большой белой бесшумной птицы растворился в предрассветных сумерках.